История костей. Мемуары - John Lurie

Когда я записывал альбом Marvin Pontiac, я пытался создать мистификацию вокруг Марвина. В основном потому, что мне было не по себе от своего пения, я создал персонажа, которым стал Марвин Понтиак. Затем, поскольку я терпеть не могу писать биографию, что, похоже, приходится делать каждый раз, когда кто-то выпускает проект в свет, я придумал для него историю Марвина Понтиака.

Тогда я решил сделать так, чтобы это выглядело более похоже на реальность. Я получил цитаты от таких людей, как Блох и Игги Поп, в которых они говорили о том, какое большое музыкальное влияние оказал на них Марвин, когда они были молоды.

Офис Боуи находился через квартал от моего на Бродвее, и я попросил кого-то передать ему кассету с запиской, в которой я объяснил, что мы делаем, и попросил его написать кое-что, чтобы конкретизировать мистификацию Марвина Понтиака.

Не прошло и пяти часов, как в офис пришел факс на девяти страницах. Дэвид написал сложную историю о том, как он услышал Марвина, когда был еще маленьким, а потом играл с сыном Марвина несколько лет спустя.

У меня больше нет этого факса. А жаль. Такие вещи как-то сами собой пропадают. Это и письмо от Пола Боулза - две вещи, которые у меня были, и я очень жалею, что они не исчезли.

-

Мартин Скорсезе был моим абсолютным героем как режиссер. Таксист" и "Бешеный бык" - идеальные фильмы. Я смотрел их сотни раз. Изучал их. Именно поэтому я согласился на роль в "Последнем искушении", чтобы посмотреть, как он работает. Я чувствовал, что он, безусловно, лучший американский режиссер.

Знаете, что говорят о том, что если не узнать своих героев поближе, это приведет к разочарованию, но я не уверен, что это именно так. Хотя с Марти и со мной все вышло странно.

Виллем сказал что-то вроде: "Вы оба необычайно инновационные интроверты, но с противоположных концов спектра".

Меня всегда впечатляла дополнительная работа в уличных сценах в "Таксисте". Они казались такими настоящими. Мне было интересно, как они это делают. Я изучал эти сцены.

Но в Марокко это был настоящий хаос. В фильме есть сцена, где толпа оскорбляет Виллема. Молодой парень, американец, похоже, студент колледжа на каникулах, неловко бросает в Виллема мусор. Парень, занимающийся боевыми искусствами, которому объяснили, что Виллем - Сын Божий, выпрыгивает из толпы и бьет студента. Затем встает над ним в позу каратиста.

Когда мы подошли к ростовщикам, толпа марокканских статистов бросилась к нам, пытаясь достать Виллема. Они не понимают, что это кино, и пытаются достать Виллема. Сдерживать их становится довольно трудно.

В тот день Вик Арго был особенно угрюм и стоял в кругу, который мы создали для защиты Виллема, со сложенными руками. Он не собирался присоединяться и помогать. Он собирался дуться.

Не знаю, что за хрень на меня свалилась, я только один раз делал что-то подобное, когда полуумышленно сломал нос доктору лбом, играя в баскетбол. Но я видел, как Вик стоял в кругу и дулся, пока мы сдерживали наседавших на нас агрессивных статистов, и это меня взбесило.

Я надавил на ногу Вика. Мы носили эти плохо сделанные сандалии, которые совсем не защищали ноги.

Весь оставшийся день Вик сидел и осматривал свою ногу, повторяя снова и снова: "Ты сломал мне палец, ты, блядь. Ты сломал мне палец, ты, блядь".

-

В этой постановке чувствовалась какая-то злобная атмосфера. С марокканцами обращались ужасно. Если марокканец заболевал на день, его увольняли и заменяли. Был случай, когда один из марокканских статистов взял кофе со стола актеров и съемочной группы, что им было запрещено делать. Я слышал, что его избили, хотя не уверен, что это правда.

По сути, марокканцам не разрешалось есть со стола белых людей. Вся эта история показалась мне не очень христианской, а ведь Марти утверждал, что снимает фильм, чтобы стать ближе к Иисусу.

За соблюдением этих правил следили марокканцы, занимавшие высокие посты и прекрасно говорившие по-английски. Они обращались с другими марокканцами как с дерьмом, поэтому все это было продумано и никогда не рассматривалось. Но в какой-то степени я винил в этом Марти. Все видели, что происходит, и нельзя было допустить, чтобы многое из этого, что в конечном итоге было расизмом, осталось в прошлом.

-

Если вы внимательно понаблюдаете за мной, то увидите сцену, в которой я снова и снова поднимаю рукав халата, чтобы обнажить пластырь на руке. Или мой блестящий актерский момент, когда Виллем лечит слепого, и вы видите, как я смеюсь над его плечом.

Думаю, у них были большие проблемы с деньгами, и то, как они снимали этот фильм, было просто смешно. У слепого на глазах какая-то слизь, похожая на Play-Doh, и когда камера проезжает по спине мужчины, Уиллем сдирает слизь и роняет ее на землю. Он излечился! Честно говоря, я не смог сохранить прямое лицо.

В другой сцене кто-то говорил в девяти милях от места съемок, и у Марти случился приступ паники.

"Это очень сложно! Я должен сосредоточиться!"

Все снимали фильм за те деньги, которые уходили на оплату труда их секретарей дома. Я сидел за сигаретой с Уиллемом в ста метрах от нас, на улице, и Скорсезе, страдающий астмой, крикнул в мегафон: "Если кто-нибудь закурит, я уйду домой!".

Я сказал Виллему: "Тогда иди домой, маленький гаденыш", но сказал это шепотом, потому что если он мог чувствовать запах дыма с такого расстояния, то, возможно, он мог и услышать меня.

В самом начале я сказал Марти, что хочу посмотреть, как он работает. Он не был в восторге от этой идеи, но сказал, что я могу прийти на съемочную площадку на следующий день и посидеть за его спиной. В сцене я не участвовал.

Он находится в пустыне и очень красив. Я имею в виду, безумно красиво. Я наблюдаю за ним некоторое время. Задаю ему какой-нибудь идиотский, нервный вопрос, а он не отвечает. Я не могу его винить. И я отправляюсь на часовую прогулку по гигантским холмам плавающего песка. Здесь так красиво. На обратном пути я немного заплутала и вынуждена гадать, где они находятся. Я перебираюсь через песчаную дюну и оказываюсь прямо посреди кадра, который они собираются снимать. Плохо, что я не испортил кадр, ведь